postheadericon Отравление дочери Анны-Тересы

Кругом было тихо, как в могиле, подле которой в траурной кружевной мантилье и с четками в руках сидела Ана-Тереса дель Рока-Верде. Глаза ее были сухи, в них не осталось больше слез. Она сама себе казалась заживо погребенной. Вопреки воле в памяти молодой испанки поочередно воскресали события двух самых страшных дней ее жизни. Несмотря на разделяющие их семь лет, они словно сливались воедино.

Злополучный день, с которого все и началось... Ее постоянный духовник аббат монастыря Святого Франциска и президент ордена францисканцев в Испанской Калифорнии падре Бартоломе был тогда в отъезде. На исповеди у сурового падре Мариано де Эрреры она призналась, что ждет ребенка от тайной связи с православным. Монах не счел нужным сдерживать свой гнев: изрыгая ужасные проклятия в адрес несчастной донны, предрек он попутно и страшную участь еще не раскрывшемуся плоду. С той поры страхи и волнения стали постоянными спутниками Аны-Тересы. А через семь лет ее тревогам суждено было обрести уже вполне реальные очертания в виде этого небольшого, еще не успевшего осесть холмика.

Теперь уже ничего не может быть страшней того дня, когда стояла она у гроба своей всегда здоровой и веселой мучачиты. Ссохшиеся уста несчастной матери едва слышно повторяли слова: «О, Царь бесконечного величия! Ты, спасающий избранных милосердием Своим, спаси и ее! В прахе лежит она перед Тобою, с сердцем сокрушенным молю Тебя, Господи, сжалься над нею. Мольбы мои недостойны, но Ты по благости Своей избавишь ее от огня вечного...» Стоящие по углам гроба свечи, обнажая фитиль, проливали восковые слезы и застывали в причудливом узоре на холодных подставках старинного литого серебра. Падре Мариано и здесь оставался холоден и суров — ни слова утешения... ни слова о том, что ожидает ее дочь по ту сторону бытия. «О, Царь бесконечного величия!..» Она молила Господа об усопшей малютке, но ни единого слова покаяния не сорвалось с ее бескровных уст. Напротив, она молила Всевышнего и о нем: «Господь, исправляющий человеческие заблуждения, собирающий рассеянных и охраняющий собранных, излей на христианский народ благодать единения...»

Воспоминания Аны-Тересы были прерваны троекратным ударом колокола монастырской церкви. «А может, прав был падре Мариано, и Господь покарал ее за блуд, совершенный с еретиком, иноверцем...» Нет! Она вдруг явственно представила себе церковь изнутри, когда шла заупокойная служба по ее маленькой мучачите, отправляемая падре Бартоломе. Почему-то более всего поразил ее тогда голубоватый, прозрачный свет, лившийся через витражи окна со стороны Великого океана; да и сам храм представлялся в виде большого парусного корабля, на котором они хотели поплыть в далекое чудесное плавание с доном Де-метрио... Юная испанка вновь погрузилась в воспоминания — на этот раз еще более далекие...

Очнулась она лишь после того, как совершенно явственно услышала печальные голоса, тихо читавшие заупокойную молитву: «Из глубин я воззвал к Тебе...» По узкой тропке среди надгробий и крестов старого испанского кладбища близ миссии Санта-Роса пробиралась процессия монахов-францисканцев и иезуитов. В скорбном молчании провожали они тело одного из своих собратьев к месту вечного упокоения. Чей-то голос речитативно выводил нению — отходную погребальную песнь отлетевшей душе. На сей раз то была душа последнего иезуита Калифорнии, как называли Хесуса недальновидные францисканские монахи... Странные это были похороны — впервые явные и тайные члены Общества Иисуса открыто явились в Калифорнии. Многие из титулованных и именитых особ крупнейших европейских дворов почли бы за честь принять участие в этих столь скромных похоронах. Процессия поравнялась с Аной-Тересой. Скорбная донна преклонила колени. Никто не обратил на нее ни малейшего внимания: черная мантия скрывала лицо и волосы прелестной испанки, а тень от каплички — и вовсе всю ее скорбную фигуру. Сказывали, что в стародавние времена собирались подле каплички той на свои сакральные бдения похороненные в округе святые праведники, мученики и подвижники господни...

После того как похороны окончились, до слуха Аны-Тересы доносились поначалу лишь ничего не значащие обрывки фраз и отдельные слова возвращавшихся монахов: «буэнас тардес...», «кон пермисо...», «сервус...». Две мрачные фигуры, поотстав от остальных, задержались в двух шагах от скорбной донны. То, что услышала она тогда, едва не помутило ее разум.

Что было делать, Экселенц... Экситус акта пробат.

Не слишком ли жестокие средства?

Увы, нам не приходится их выбирать. Как говорится, экс нихилё нихиль фит.

Так вы говорите, мать сама подвела дитя под ваше благословение?

Сама, Экселенц. В этом нельзя не узреть Перста Господня!..

И ваши четки, которые коснулись губ младенца, были отравлены?

Только одно зерно, только одно зерно, Экселенц... на третьей ступени.

А как отнесся к случившемуся ее муж, отец ребенка, этот ваш колонист... как его...

Алларт Беркс, Экселенц. Он не отец ребенку. О!.. Он весьма доволен. По крайней мере теперь за его спиной не будут говорить, что он взял под свою опеку еретическое семя.

А мать?

Она в отчаянии, но мне удалось ее убедить заранее, что так оно все и должно будет произойти. Она слишком тяготела к россиянам, ждала своего офицера. Мы беспокоились, что она может покинуть нашу святую римскую церковь. Это было бы неслыханно! Слава Господу, он уберег донью Кончиту... А теперь еще вокруг Аны-Тересы крутится этот... не то поляк, не то россиянин, не поймешь. Но разговоры у них были именно о том офицере. Это я знаю доподлинно от самого Алларта Беркса; он же сообщил нам, где находится лагерь проклятого Помпонио. Оказывается, наша обольстительная донна, в довершение всего, предоставляет приют мятежникам, чем немало вредит нам. И потом — этот странный православный монашек... но здесь я уже принял свои меры. Итак, экстрэмис малис экстрэма рэмэдиа, потому мы вынуждены были провести, так сказать, экспэримэнтум круцис.

Да...— задумчиво протянул незнакомец, но тут же громко, почти торжественно изрек: — Вы поступили правильно во всем и к вящей славе Божьей. Об этом я не премину доложить его преподобию отцу-генералу нашего святого Общества Иисуса!

Нет слов для выражения моей благодарности, Экселенц,— голос падре Мариано прозвучал непривычно низко, в нем отчетливо прослушивались нотки подобострастия.

В заключение разговора падре-отравитель заверил незнакомца в том, что завтра же поутру будет отправлен большой отряд солдат для захвата лагеря индейцев Помпонио.

Были мгновения, когда внимавшая всему этому страшному кошмару Ана-Тереса едва не закричала, подобно тому, как кричит от боли и муки смертельно раненный или попавший в западню зверь. Но неведомая сила удержала ее от крика. Когда голоса стихли, она тихонько поднялась и, неслышно ступая, быстро направилась в сторону караульной, где всегда — это она точно знала — стояло наготове несколько оседланных лошадей... В голове несчастной женщины будто колокол стучал: «иезуит, иезуит, иезуит... падре Мариано — иезуит...». Слово надменной донны, племянницы самого дона Гаспара Эль-Оро-и-Крус, вздумавшей в столь поздний час навестить своего «хворого» дядю-коменданта, самого важного сеньора в округе, было законом для карульного начальника. Он даже не удосужился обратить внимание на то, что Ана-Тереса поскакала не на север, а на юг, то есть в прямо противоположную от пресидии Сан-Франциско сторону.

 
Что вы думаете о потере Россией американских владений?